c3ec9c9d

Житков Борис Степанович - Метель



Борис Степанович Житков
Метель
Мы с отцом на полу сидели. Отец чинил кадушку, а я держал. Клепки
рассыпались, отец ругал меня, чертыхался: досадно ему, а у меня рук не
хватает. Вдруг входит учительша Марья Петровна - свезти ее в Ульяновку: пять
верст и дорога хорошая, катаная, - дело на святках было.
Я оглянулся, смотрю на Марью Петровну, а отец крикнул:
- Да держи ты! Рот разинул!
Мать говорит:
- Присядьте.
А Марья Петровна строго спрашивает:
- Вы мне прямо скажите: повезете или нет?
Отец в бороду говорит:
- Некому у нас везти! - И стал клепки ругать крепче прежнего.
Марья Петровна повернулась - и в двери. Мать накинула платок и, в чем
была, за ней.
Я тоже подумал, что стыдно. Вся деревня знает, что мы новую пару
прикупили, двух кобылок, и что санки у нас есть городские.
Мать вернулась сердитая.
- Иди, запрягай сейчас, живым духом! Я держать буду. - Оттолкнула меня
и села у кадушки.
Вижу, отец молчит. Я вскочил и стал натягивать валенки. Живой рукой
запряг. Торопился, а то вдруг отец передумает?
Запряг я новых кобылок в городские санки, сена навалил в ноги, сел на
облучок бочком, форсисто, и заскрипел санками по улице прямо к школе.
День солнечный был, больно на снег глядеть - так блестит; парой еду, и
на правой кобылке бубенчики звенят. Только кнутовищем в передок стукну - эх,
как подымут вскачь! - молодые, держи только.
Чертом я подкатил к учительше под окно. Постучал в окно, кричу:
- Подано, Марья Петровна!
Сам около саней рукавицами хлопаю - рукавицы батькины, и руки здоровые
кажутся - как у большого.
Марья Петровна кричит в двери - из дверей пар, и она - как в облаке:
- Иди погрейся, - кричит, - пока мы оденемся.
- Ничего, - говорю, - мы так, нам в привычку.
Топаю около саней, шлею поправляю, посвистываю. А что? Пятнадцать лет,
мужик уже скоро вполне.
Вот вышли они: Марья Петровна и Митька. Она своего Митьку завязала -
глаз не видать. Весь в платках, в башлыке, чужая шуба до полу, еле идет,
путается и дороги не видит. Учительша его за руку тянет. А ему тринадцатый
год. Летом мы с ним играли, подрались; я ему, помню, накостылял. Ему стыдно,
что его такой тютей укутали, разгребает башлык варежкой, а я нарочно ему
ноги в сено заправляю, прикрываю армяком.
- Так теплее будет.
Вскочил на облучок, ноги в сторону, обернулся:
- Трогать прикажете? - И зазвенел по дороге. Скрипят полозья - тугой
снег, морозный.
Пять верст до Ульяновки мигом мы доехали. Марья Петровна Митьке все
говорила:
- Да не болтай ты - надует, простудишься!
А я на кобыл покрикиваю.
В Ульяновке они у тамошней учительши гостили. А я к дядьке пошел.
Еще солнце не зашло, присылает за мной - едем.
Ульяновка, надо сказать, вся в ложбине. А кругом степь; на сто верст
одни поля.
Дядька глянул в дверь и говорит:
- Вон, гляди, воронье под кручу попряталось, вон черное на самом снегу
умостилось - гляди, кабы в степи-то не задуло. Уж ехать - так валяй вовсю,
авось проскочишь.
- Ладно, - говорю, - пять верст. Счастливо! - И отмахнул шапкой.
Пока запрягал, пока учительша Митьку кутала, смотрю - сереть стало.
Только я тронул, а дядька навстречу идет, полушубок в опашку.
- Не ехать бы, - говорит, - на ночь-то! Остались бы до утра.
А я стал кричать нарочно, чтобы учительша не услыхала, что дядька
говорит:
- Хорошо, я матке поклонюсь. Ладно! Спасибо!
И стегнул лошадей, чтобы скорее от него подальше.
Выбрались мы из низинки. Вот она, ровная степь, и дует поземка, по
грудь лошадям метет снег. И на минуту подумалось мне: "



Назад